Когда инициативная группа Лены оказывалась готова к активным действиям, дальше всё развивалось как пойдёт. То есть в идеале Лена и её соратницы должны были бесшумно прокрасться через воспитательскую комнату мимо спавших воспитательниц на мужскую половину нашего коттеджа, совершить там своё чёрное дело, а после вернуться в палату и отойти ко сну как ни в чём не бывало. Но по ряду причин прокрасться мимо воспитательниц им удавалось не всегда. Допустим, те в этот раз особенно долго бодрствовали. А то и вовсе ушли куда-то после отбоя, а все четыре двери — обе в свою комнату и обе в коттедж — заперли. В таком случае, чтобы задор не пропадал зря, Лена Генкина и её соратницы мазали зубной пастой девочек в соседней палате. Или даже нас, своих собственных спавших товарок. Так что пару раз и мы просыпались по утрам все перемазанные. К утру зубная паста засыхала, и смыть её с лица в уличном умывальнике холодной водой оказывалось не так-то просто.
Ещё одной пионерской традицией было перепутать и связать множеством узлов шнурки кедов кого-нибудь, мирно спящего днём во время тихого часа. Чтобы он с проклятиями долго развязывал и распутывал их, когда проснётся и захочет обуться.
Однажды в 1973 году при мне даже поминали самую мрачную традицию советских детских коллективов — «тёмную». Устроить кому-нибудь «тёмную» означало набросить ему на голову одеяло и затем избивать всем скопом так, чтобы несчастный не мог увидеть лица своих мучителей и впоследствии на них указать. Но, правда, тогда после упоминания «тёмной» в жизнь её так и не претворили.
Ещё одной пионерской традицией были самоволки, в которые пускались пионеры абсолютно всех лагерей. Моя пионерлагерная подруга рассказывала, что пионеры их старшего второго отряда уходили из «Геолога» даже в райцентр Хасын. А когда я поразилась, зачем они тащились в такую даль, ведь от нашего пионерского лагеря до Хасына было, кажется, километров шесть в один конец, резонно спросила меня:
— А чтó же они, по-твоему, курили?..
Традиционно после каждого отбоя и выключения света на пионеров нападал приступ бодрости. В лучшем случае они, прежде чем заснуть, ещё долго беседовали между собой или пересказывали друг другу прочитанные книги и увиденные фильмы, лёжа в темноте в кроватях. А в худшем прыгали по этим кроватям, кидались подушками и хулиганили ещё десятками разных способов.
Воспитатели тоже придерживались многолетних традиций в борьбе с этой несвоевременной пионерской бодростью. Некоторые выставляли нарушителей отбоя в проходы между кроватями. Другие заставляли их приседать (по-моему, я тоже приседала). Одна воспитательница в отряде у моей пионерлагерной подруги велела провинившимся держать подушку на вытянутых руках. В 1973 году в качестве воспитательной меры к нам на женскую половину приводили на позор нарушивших спокойствие мальчиков нашего отряда в одних трусах и ставили их в нашей палате. Правда, в темноте нам было не различить, кого именно там у нас поставили, но бедные мальчики всё равно стеснялись.
А вечером последнего дня смены в «Геологе» взрослые традиционно устраивали большой, в полтора человеческих роста, прощальный костёр. По каноническим пионерским правилам 1920–1930-х годов нам всем полагалось сидеть вокруг этого костра и петь пионерские песни. Но ничего такого в нашем лагере мы уже не делали. Просто приходили постоять рядом с костром, кто сколько захочет, и взглянуть на огонь.