Детский кружок английского языка во Дворце культуры профсоюзов как-то быстро сошёл на нет. То ли ведущая в нём занятия девушка уволилась и уехала на материк, то ли ушла в декрет, то ли ещё что. Между тем ленинградская бабушка по-прежнему настаивала на том, что ребёнок из интеллигентной семьи должен учить языки. Так я познакомилась с Серафимой Васильевной Тян — фигурой не менее колоритной, чем баб Шура.
Серафимой Васильевной она звалась на русский манер, а уродилась, наверное, какой-нибудь Тян Си Ми, потому что эта сухонькая и, как мне тогда казалось, преклонного возраста старушка (на самом деле тоже, наверное, лет шестидесяти пяти – семидесяти) была кореянка. И не какая-нибудь советская, с Дальнего Востока, а настоящая, непосредственно из Кореи.
Импортная Серафима в кругах продвинутой магаданской интеллигенции славилась тем, что английский язык освоила в США, куда в молодости ездила из Кореи на обучение. Сначала она преподавала английский в престижной магаданской Первой школе, а выйдя на пенсию, в качестве приработка принялась давать частные уроки языка детям у себя на дому. Во времена тов. Сталина на Колыме наверняка было много людей, свободно владевших иностранными языками: всем, кто поучился или поработал за границей, тогда обычно давали большие сроки по статье 58-6 ПШ — «подозрение в шпионаже». Но к концу 1960-х, когда высокообразованные политические зэки из наших краёв уже разъехались, корейская Серафима не имела конкурентов, и у неё не было отбою от учеников так же, как у баб Шуры от малюток.
Как Серафиму занесло в Магадан, осталось покрыто мраком. Скорее всего, её многочисленную семью во время Второй мировой войны завезли на остров Сахалин японцы. По итогам позорно проигранной Российской империей русско-японской войны 1904–1905 годов южная половина Сахалина тогда принадлежала Японии, и японские власти насильно заселяли её корейцами, поскольку в этот период Корея тоже была под японским управлением.
А с Сахалина, после того как он стал полностью советским, Серафима как ценный специалист уже могла перекочевать к нам, что сравнительно близко. Но есть и второй вариант, ещё более экзотический. Где-то я слышала или читала, что некоторые корейцы из северной части страны бежали в расположенный рядом СССР в чём были, спасаясь от зверств северокорейских коммунистов, когда в Корее начались конфликты между Севером и Югом, завершившиеся Корейской войной 1950–1953 годов.
В пять лет, когда родители впервые начали водить меня к Серафиме, она немного позанималась со мной, но потом сказала, что я ещё слишком маленькая. В двенадцать же я была поручена её заботам уже на законных основаниях. Теперь два раза в неделю мне надо было отправляться на улицу Ленина, где Серафима жила в коммунальной квартире в доме сталинского ампира вместе со своим пожилым младшим братом. Их коммунальная комната была разгорожена пополам. В одной половине за обеденным столом занимались мы с Серафимой, а в другую молча проходил лысеющий наголо обритый младший брат, если вдруг возвращался откуда-то во время наших занятий. У Серафимы всё было в белых кружевных салфеточках, в серванте стояли тончайшие чайные чашечки настоящего китайского фарфора, а под стеклом на письменном столе размещалось не менее тридцати штук маленьких фотографий разновозрастных корейцев обоего пола — видимо, Серафиминых племянниц и племянников с потомством, так как сама Серафима была бездетная.
Английский язык Серафима, наверное, и правда знала лучше тех, кто изучал его в условиях СССР чисто умозрительно, но её педагогические таланты, как я теперь понимаю, были весьма скромными. На её уроках я должна была главным образом читать и переводить адаптированные тексты из каких-то замшелых иностранных учебных пособий 1950-х годов — сначала из заунывной повести для юношества «Призрак Фингала» Кэтлин Фидлер, а потом из никак не более искромётного романа «Цитадель» Кронина. В непонятных мне местах Серафима лаконично и всегда одинаково поясняла: «Это выражение». Английский язык я любила, но на этих занятиях ужасно скучала и была рада всякому случаю от них отвертеться.
Однажды Серафима немало меня озадачила, объявив, что у меня еврейское произношение в английском, и бдительно поинтересовавшись, нет ли среди моих родственников евреев. А как-то раз я спросила у неё, как же было там, в загадочной и непостижимой Америке (про которую мы тогда много слышали, но никто её не видел)? Серафима ответила кратко и очень по-восточному. Судя по этому ответу, Серафимино пребывание в США пришлось аккурат на период Великой депрессии.
— В Америке, — сказала она, — доллар катится, катится, а все за ним бегут.