Предыдущая глава
Вернуться к оглавлению
Следующая глава

Опять мир мальчиков. Пугающее

Ещё одним чисто магаданским элементом мира мальчиков были болотки. Болотками называли у нас популярные у любителей рыбалки и охоты резиновые болотные сапоги с длинными, до самого паха, гибкими голенищами, которые за специальные ушки полагалось прикреплять к поясу. Такие болотные сапоги незаменимы, когда, например, хочешь глубже зайти в море или ручей, чтобы забросить удочку подальше от берега. В болотках, длинные голенища которых следовало несколько раз подвернуть особым образом на манер мушкетёрских ботфортов (примерно так, как у второго слева сапога на прилагаемом современном фото), щеголяли летом у нас во дворах мальчики-подростки — лет, наверное, с двенадцати и далее. Только тогдашние болотки отечественного производства делали не из коричневой или тёмно-зелёной, как сейчас, а преимущественно из чёрной резины.

259. Современные болотки. Фото из Интернета

Носить в летнюю погоду в замощённом городе какую-нибудь более подходящую обувь, чем тяжёлые и жаркие болотки — те же кеды, — было бы гораздо удобнее. Но болотки считались признаком мужественности и предметом особого шика, и их обладателям завидовали. Возможно, те болотки были каким-то отдалённым отголоском знаменитых прохорей — особых кожаных сапог с голенищами «гармошкой», в которых красовались в сталинские годы профессиональные уголовники.
Время от времени в наших дворах случались и пугающие моменты: похороны или появление Ляны и братьев Барыкиных.
Стариков, конечно, у нас в Магадане было мало, но изредка кто-нибудь всё же умирал и там. Похороны в то время проводились под похоронный марш Шопена и прочую душераздирающую траурную музыку, которую вживе исполняла специальная группа музыкантов, так что не заметить их было невозможно. Современных ритуальных услуг в Магадане тогда ещё не оказывали, и тела покойных не только не гримировали и не бальзамировали, как сейчас, но и не забирали до погребения на хранение в морг, и они лежали до нужного дня прямо дома, в тепле, распространяя вокруг ужасный запах разложения. Из-за этого магаданские покойники, которых принято было по всем правилам выставлять в открытом гробу возле родного подъезда, чтобы все желающие могли с ними проститься, а потом в открытом же гробу с музыкой транспортировать в грузовике с дощатыми бортами во главе похоронной процессии на Марчеканское кладбище, выглядели крайне жутко, покрытые пятнами фиолетового, зелёного, жёлтого и багрового цветов. Эти нечастые похоронные процессии меня в детстве очень пугали.
Ляной звали городскую сумасшедшую нашего района. Она жила неподалёку от моего дома 32 по Пролетарской улице в расположенном во дворах чёрном двухэтажном бараке.
Кроме сравнительно новых оштукатуренных бараков тогда кое-где ещё сохранялись и бараки более старые — покосившиеся неоштукатуренные постройки 1930-х годов из потемневшего от времени дерева. На старом фото видно, что чёрный барак на магаданской улице Советская ещё в 1950-е пришлось в порядке благоустройства подпереть снаружи брёвнами, чтобы он не обвалился. Такие же брёвна-подпорки поддерживали и Лянин барак.

260. Чёрный барак. 1950-е годы. Фото из Интернета

261. Чёрные бараки на улице Советская. 1950-е годы. Фото из Интернета

Ляна, худая черноволосая женщина лет, может, сорока, была, как теперь бы сказали, зоозащитница. Она приручала бродячих собак со всей округи, чем-то их подкармливала, а некоторых даже поселяла в самодельных клетках из подручных материалов, которые кое-как лично приладила к стене своего барака. Ляна действительно неопрятно выглядела, странно одевалась, нигде не работала и вслух разговаривала сама с собой. Я этого не помню, но мой брат говорит, что она беспорядочно украшала свои длинные тёмные волосы с проседью многочисленными бантами из разноцветных лент разной длины, иногда увенчивая всю эту конструкцию помятой дамской шляпой с полями. При всём при том Ляна была совершенно безобидная сумасшедшая, вся в себе, и ни к кому никогда не вязалась, когда проходила по нашим дворам по каким-нибудь своим безумным делам, неизменно сопровождаемая подопечной собачьей сворой. Однако почему-то у нас, детей, было принято её бояться: «Ляна! Ляна идёт!» — и отбегать подальше, как только она появлялась на горизонте.
Так же полагалось бояться и многочисленных братьев Барыкиных. Барыкины были детьми из неблагополучной семьи записных алкоголиков, которые, судя по всему, строгали всё новых и новых отпрысков каждые год-два, не приходя в сознание. Братья Барыкины всегда ходили втроём-вчетвером, если не больше, иногда с ними были и сёстры. Держались они особняком и с нами не играли, вместо этого в основном занимаясь поисками пустой стеклотары, которую собирали в большой дерюжный мешок. Мешок нёс самый старший и самый суровый брат, лет четырнадцати–пятнадцати, а остальные, мал мала меньше, следовали за ним в кильватере. Пустые стеклянные бутылки из-под молока, пива, вина и водки тогда принимали в магаданских продуктовых магазинах, возвращая за них залоговую стоимость — копеек двенадцать–пятнадцать за штуку, и таким образом дети Барыкины, видимо, добывали себе средства на пропитание. На лицах братьев и сестёр, разительно похожих друг на друга, ясно читалась печать алкогольного вырождения. Французы называют таких несчастных «дитя весёлого ужина». В принципе, сплочённая семейная группа Барыкиных могла бы представлять собой известную угрозу в силу своей многочисленности, но поглощённым выживанием братьям было совершенно не до нас. Так что наш страх перед ними разумных причин не имел.

Предыдущая глава
Вернуться к оглавлению
Следующая глава