Сам знаменательный момент не особенно отложился у меня в памяти. Помню, что нас, первоклашек, вместе с другими учениками (десятиклассниками?) выстроили на торжественную линейку у входа в школу и говорили речи. Одну из речей я запомнила: что раньше 17-я школа была восьмилеткой и что эти десятиклассники — её первый полноформатный выпуск. Давал ли нам кто-нибудь первый звонок при помощи колокольчика, не помню. И очень смутно припоминаю историю, приключившуюся со мной того первого сентября, про которую мне много лет спустя напомнила мать. Оказывается, в тот день заболела одна из классных руководительниц, и в её десятом классе некому было провести первый урок — классный час. Ребёнком я была довольно бойким, и школьная администрация ловко вышла из положения, отправив меня к этим десятиклассникам занимать их сорок пять минут, чтобы они не бегали по коридорам. И какими-то своими рассказами, совершенно не помню какими, я в результате в свои семь лет успешно развлекала оставшийся без присмотра десятый класс до самого звонка с первого урока.
Наша магаданская школа была большая, на полторы-две тысячи человек. В каждой параллели было по пять классов, а в каждом классе — примерно по сорок учеников (плюс-минус). По техническим причинам я поучилась в 17-й школе в трёх разных классах: поступила в «В», в третьем классе перешла в «Д», а в седьмом попала в «А». На прилагаемом фото нас всего двадцать восемь, но это просто кто-то не сфотографировался. Например, среди прочих отсутствует мой сосед по лестничной площадке и самый лучший гость Максим Глотов, с которым мы были одноклассниками первые шесть лет.
Поступивши в школу, я стала классическим «ребёнком с ключом на шее». Так в 1960–1970-е годы называли безнадзорных младших школьников, которым родители ключ от квартиры надевали на тесёмочку и вешали на шею, чтобы они его не потеряли. Такими же «детьми с ключом на шее» были и почти все мои соученики.
Про ключ на шее и моего соседа Максима Глотова есть такая история. Однажды отец Максима Владимир Егорович как-то утром почувствовал, что заболел, и решил не ходить на работу в СВТГУ, а отлежаться дома. Днём он внезапно услышал, как кто-то скребётся в замке входной двери. Глотов-старший понял, что его квартиру хотят обворовать и уже пытаются вскрыть замок. Он решил спугнуть вора, с этой целью бесшумно подкрался к двери, потихоньку отпер её, резко распахнул одним мощным движением, и… в прихожую на тесёмке от своего ключа, который он, поленившись, вставил во входной замок, не снимая с шеи, влетел его полузадохшийся сын-первоклассник Максим.
Как только я поступила в первый класс, родители встрепенулись и завалили меня разными домашними обязанностями, без которых я прекрасно обходилась в детском саду. Отец научил меня выставлять специально выданный мне отдельный механический будильник на семь часов утра и заводить его, а также жарить на электроплитке яичницу из двух яиц и кипятить электрочайник. (Магаданские яйца на вкус несколько отдавали рыбой, поскольку наших куриц потчевали кормом из рыбной муки.) И отныне я должна была, никого не беспокоя, сама подниматься по собственному будильнику, пока все ещё спали, одеваться, готовить себе завтрак, в одиночестве поглощать его и отправляться в школу, занятия в которой начинались ровно в восемь. А мать показала, как пришивать к школьному форменному платью воротничок и манжеты, отпарывать их, стирать вручную с мылом и гладить. Этим я теперь была обязана заниматься каждое воскресенье. С третьего класса к стирке и глажке воротничка и манжет добавилась стирка и глажка пионерского галстука.
Четвёртый урок в школе заканчивался в районе полудня, а с часу до двух у родителей в СВТГУ был обеденный перерыв. К тому времени, как они в начале второго приходили на обед домой, мне полагалось разогреть им порцию супа из большой кастрюли, в которой мать варила его по выходным на всю неделю. Пообедав, родители преспокойно сваливали всю свою грязную посуду в раковину и удалялись обратно на работу. К их вечернему возвращению домой эта посуда должна была быть вымыта, а мусорное ведро, если вдруг оно наполнилось, вынесено на улицу и вытряхнуто в помойный бак.
Родители начали заставлять меня мыть посуду ещё с пяти лет, и я уже тогда возненавидела это занятие всей душой. Выносить мусорное ведро тоже оказалось удовольствием небольшим. Не так-то просто было управиться с тяжёлым полным эмалированным ведром в половину моего роста, спуская его по лестнице с пятого этажа, а самое отвратительное ожидало выносящего мусорное ведро на его дне. В то время помойные вёдра выстилали не полиэтиленовыми пакетами, как сейчас, а листами обычной газеты. И в результате эту пропитавшуюся соками пищевых отбросов и прочно прилипшую ко дну дурно пахнущую газету часто приходилось выцарапывать из мусорного ведра руками уже после того, как весь мусор благополучно спланировал в бак.
Эти две нелюбимых повинности, равно как и переодевание в домашнюю одежду из школьной формы, которая в то время состояла у девочек из тёмно-коричневого форменного платья и по суровым будням чёрного, а по торжественным случаям парадного белого форменного фартука — что, конечно, предписывалось производить первым делом по возвращении домой, — я всегда оставляла на потом. А сама целый день занималась более приятными делами: приготовлением уроков, прослушиванием радиопередач или грампластинок и чтением. Телевещание в то время включалось у нас в Магадане только с девятнадцати часов, поэтому просмотр телевизора в мою дневную программу приятных дел не входил.
Однако отправляться на вечернюю прогулку, пока повинности не отработаны, а форма не повешена на плечики в кладовке, было запрещено. Так что доброй Ане Морозовой, когда она заходила за мной, чтобы нам вместе пойти погулять, нередко приходилось выносить наше помойное ведро вместо меня, чтобы ускорить процесс, пока я, в душе проклиная всё на свете, поспешно мыла посуду.