Однажды летом, прогуливаясь лет в восемь в окрестностях нашей школы, мы с отличницей Моховой случайно набрели на небольшое безлюдное кладбище выше по Якутской улице, над школьным зданием. Даты смерти на могильных памятниках все были старые, 1940–1950-х годов, и заметно было, что это кладбище никто особенно не посещает. Учитывая, что после выхода на пенсию почти все жители Магадана возвращаются в свои родные места на материк, в этом не было ничего удивительного. Зато мы очень удивились, когда обнаружили на одной из могильных плит аккуратно сложенный комплект мужской одежды: пиджак, брюки, рубашку и даже пару ботинок, всё уже порядком истлевшее. В наши восемь лет мы с Моховой очень веселились, представляя себе, как какой-то человек пришёл на эту могилу, полностью разделся — может, по пьяни? — и отправился в обратный путь совершенно голым. Теперь я думаю, что оставлять одежду на могиле — это какая-то кладбищенская традиция. Оставляют же религиозные евреи камешки на могильных памятниках праведников. Только до сих пор не знаю, традиция какого народа или какой религии.
Немногочисленные захоронения на этом старом кладбище — солидные памятники с именами, датами, а кое-где даже и со скульптурами — конечно, принадлежали свободным жителям Магадана: энкавэдэшникам и членам их семей или вольнонаёмным специалистам и их родственникам. Несметному множеству зэков после смерти памятник не полагался. Теперь территорию этого старого кладбища по Якутской улице наверняка застроили многоэтажными домами. И очень сомнительно, чтобы перенесли при этом старые могилы на действующее кладбище на Марчекане. Скорее, по доброй советской традиции, просто срыли.
По своему национальному составу наша магаданская школа была весьма пёстрой. В каждом из трёх классов, в которых я в ней успела поучиться, всегда кроме русских детей было много украинцев из Украины, татар из Татарстана, двое-трое евреев, иногда попадались одиночные грузинские дети из Грузии, прибалты из Прибалтики, советские корейцы. В одном из классов вместе с нами даже училась дочь знаменитой чукотской поэтессы Антонины Кымытваль.
В этой связи фестиваль республик, который периодически проводился у нас в школе в рамках воспитательной работы по укреплению межнациональных отношений, в известной степени терял свой формальный характер рекомендованного советского мероприятия. Фестиваль заключался в том, что каждому классу в параллели назначалась одна из пятнадцати республик СССР, и надо было подготовить к условленному дню небольшое представление об этой республике с изложением информации о ней, чтением стихов, изготовлением плакатов, хоровым пением какой-нибудь подходящей по тематике песни и исполнением национального танца в соответствующих самодельных национальных костюмах. Потом в назначенный день параллельные классы соревновались между собой, у кого такое представление выйдет лучше. К фестивальному представлению мы долго и с энтузиазмом готовились: мастерили костюмы, репетировали танцы, стихи и песни. И на весь этот подготовительный период ученики, чья национальность по случаю совпала с назначенной классу методом тыка республикой, становились авторитетными экспертами и пользовались всеобщим уважением, даже если раньше были совершенно ничем не примечательны.
Ещё у нас ежегодно проходил так называемый смотр песни и строя, во время которого полагалось соревноваться, какой класс дружнее всего промарширует по спортзалу, хором распевая какую-нибудь строевую песню. Но он уже был не такой интересный и больше смахивал на обычную муштру.
Скучный смотр песни и строя я потом застала и в московской школе, а вот увлекательного фестиваля республик в ней не было.