Про официальные пропуски физкультуры в московской школе вспомнила смешную историю. Как-то раз мой московский сосед по парте на английском Костя Ольшанский, не отличавшийся особенной мускулистостью, спросил меня во время урока:
— На физкультуру сегодня пойдёшь?
Я говорю:
— Ещё не решила. А что?
— Приходи, не пожалеешь, — пригласил Ольшанский. И обречённо пояснил: — Сегодня подтягиваться буду…
Своего магаданского физрука для девочек Аркадия Яковлевича Комарницкого мы не любили и непочтительно называли за глаза Аркашкой. Он был бывший гимнаст — маленький и плотный, как Карлсон, пузатый, лысеющий, в очках, вечно потный и какой-то лоснящийся. И при этом сексуально озабоченный. Непременно всю тебя общупает, пока будет подсаживать на разновысокие брусья или во время разучивания на матах упражнения на бревне. Про сексуальные домогательства тогда ещё никто не слыхивал, поэтому мы не догадывались никому пожаловаться. Однако в конце концов, уже после того как я уехала из Магадана, его всё-таки посадили за изготовление порнографии. Но соображал Аркашка хорошо и преподавал нам все спортивные премудрости, которых знал великое множество, добросовестно и доходчиво. Пока тренировал нашу женскую баскетбольную команду, например, не только выучил нас в совершенстве всем тонкостям игровых правил, технике и тактике игры, но даже перечислил разнообразные грязные баскетбольные приёмы, которые могут незаметно для судьи применять соперники, чтобы достичь нечестного выигрыша, и растолковал, как им противодействовать.
А в московской школе физкультуру вела Антонина Александровна Сирота глубоко пенсионного возраста. По части сексуальных домогательств к ней никаких претензий не было, но соображением она похвалиться не могла и учить ничему особенно не учила. Просто давала старт, а потом записывала полученные результаты.
Ещё одно спортивное достижение вскрылось у меня по части стрельбы. В подвале непростой 56-й школы был оборудован тир, и когда мы на уроках начальной военной подготовки стреляли там из мелкашки в положении лёжа, я настреляла опять же на серебряный значок ГТО. Настреляла бы, наверное, и на золотой, поскольку у меня хорошая координация между глазом и рукой, если бы ещё с начальных классов не страдала близорукостью.
Кстати об английском. Ещё одно отличие московской школы от магаданской было в том, что в Магадане в качестве иностранного мы все учили английский язык, а в Москве имелся также и немецкий. Иностранный в обычных школах начинали учить с пятого класса, и на своих московских гастролях в конце четвёртого года обучения я как раз попала на деление класса на две группы — английскую и немецкую (в небольших группах изучать языки удобнее). Со дня окончания войны с немцами к тому времени прошло уже двадцать девять лет, но добровольно учить немецкий никто не хотел. Учителям пришлось формировать немецкую языковую группу насильно, из хуже успевающих учеников, и проводить активную агитацию: уверять, что немецкий учить гораздо проще, чем английский, и т.д. Некоторые из детей, зачисленных в немецкую группу, расстраивались до такой степени, что даже плакали.
Раз уж зашла речь об иностранных языках, самое время упомянуть о наиболее, на мой провинциальный взгляд, экзотическом отличии московской школы от нашей магаданской — в ней учились иностранцы. По обеим сторонам Кутузовского проспекта невдалеке от 56-й располагались два больших квартала УПДК (Управления делами дипломатического корпуса), обнесённых сплошным высоким бетонным забором и с милицейским постом на входе. В советское время всем без исключения иностранным гражданам, подолгу работавшим в Москве, разрешалось жить только в таких специальных огороженных кварталах-гетто, где соответствующим органам было удобнее осуществлять круглосуточное наблюдение за ними и их контактами. Иностранным детям из этих двух кварталов оказывалось легко добираться до школы № 56 пешком. Так что они периодически попадались там то в одном, то в другом классе, если их родители, иностранные дипломаты, корреспонденты и бизнесмены, хотели дать им советское образование.
Никаких иностранцев мы в Магадане сроду не видели, и они, конечно, вызывали у меня жгучий интерес и большое почтение своей космической инаковостью. У иностранцев была другая одежда, другой запах, другие лица, другие, совершенно недоступные нам предметы вроде жевательной резинки, напитков в запечатанных алюминиевых банках или глянцевых журналов с шикарными яркими иллюстрациями и какая-то совсем другая жизнь. Тем более таинственная, чем старательнее её скрывали от наших глаз неприступные бетонные заборы и непреодолимые государственные границы СССР.
В параллели четвёртого класса 56-й школы иностранцев наблюдалось две штуки: одна девочка из очень многодетной семьи какого-то афганского дипломата и другая, плод интернационального брака русской матери и французского отца, не помню, кто он был по профессии — кажется, какой-то коммерсант. Французскую девочку, учившуюся в моём классе, звали Сандра, а афганскую из параллельного Зохра. Держались они особняком, дружили строго между собой и вместе брели из школы в свой огороженный квартал. Мне это было по дороге, так что иногда я к ним присосеживалась.
У французской девочки были волшебные разноцветные шариковые ручки компании Bic в прозрачном корпусе, и однажды она подарила мне жевательную резинку в виде сигареты. В то время выпускали такие, специально для детей — несколько штук в «настоящей» сигаретной пачке, сама резинка цилиндрической формы, а её бумажная обёртка имитирует сигаретную гильзу и фильтр. Теперь они сняты с производства по настоянию борцов с курением.
А афганская девочка как-то раз доверительно сказала мне:
— Скоро придёт день, и всех вас, неверных, будем убивать.
Это был ещё 1974 год, золотые времена президента Мухаммеда Дауда, за пять лет до начала советского вторжения в Афганистан. А вообще, как говорили, лучше всего советские специалисты жили в Афганистане и того раньше, при большом друге Советского Союза Мухаммеде Захир-шахе. У афганского шаха разговор был короткий:
— Тронете русского — вырежу весь кишлак…
Кстати о жевательной резинке. Теперешние поколения, наверное, уже и не поверят, но во времена нашего детства она была большой ценностью. В СССР её не выпускали совсем. Наверное, считали продажной девкой империализма, как и генетику. Если заграничные родственники пытались прислать советскому человеку жевательную резинку в подарок в посылке, её изымали на почте как недозволенное вложение.
|
