Из сравнительно небольшой 56-й московской школы после окончания последнего урока все ученики, как один, моментально разбегались по домам. Для меня это было очень непривычно. В нашей-то магаданской, которая была втрое больше и многолюднее московской, мы, когда у нас была первая смена, пользуясь тем, что занятия продолжаются у второй, ещё долго шлялись по длинным коридорам, заглядывали в пустые классы или сидели в столовой, не желая расходиться. И из школы домой нас долго выгоняли учителя.
В восьмом классе 17-й школы мы, человек пять-шесть одноклассниц, например, заимели обыкновение после уроков вместе ходить обедать в столовую, и там долго сидели, общались духовно и ржали. Однажды в столовую заглянула наша классная руководительница, преподаватель математики Людмила Дмитриевна Шеметун, крайне унылая женщина, и уныло сказала:
— Что вы здесь сидите? Идите домой.
Кто-то ей ответил:
— Сидим, потому что нам так веселее и интереснее.
На что Шеметун осуждающе заметила:
— Вот всегда вы так. Вам бы только веселее и интереснее… — и уныло убрела куда-то по своим делам.
А Ира Рубанова, которая после окончания школы быстро умерла от рака крови, сказала ей вслед:
— Странная она. Как будто кто-нибудь хочет, чтобы было грустнее и скучнее!
В столовой у нас, кстати сказать, тоже была необычная система. В буфете московской 56-й школы младшеклассникам заранее накрывали на столы одинаковые завтраки, за которые предварительно заплатили на родительском собрании родители, а все остальные могли купить себе что-нибудь такое же неудобоваримое — булочку, пару сосисок или стакан кофе с разведённым в нём сгущенным молоком — за наличные деньги. А в магаданской столовой у нас никаких денег не оборачивалось, и вместо них там были талоны. Деньги на наше питание тоже собирали с родителей на родительских собраниях, а нам, даже и старшеклассникам, классные руководительницы потом раздавали взамен листы цветной бумаги с талонами, напечатанными на них типографским способом по количеству дней в месяце. Талоны на завтрак, обед или полдник за каждый месяц отличались по цвету, то есть в марте по февральским было уже не поесть. А дальше каждый распоряжался этими талонами самостоятельно. Если хотел пообедать, отрывал от целого листа талон на обед за соответствующее число и отдавал его в столовой за свой обед, если не хотел, оставлял талон в кармане. Детям из неполных семей ещё полагались бесплатные белые талоны на ежедневный стакан молока. Но я стеснялась того, что мои родители развелись, и никогда их не брала.
Не знаю, встречалась ли в других школьных столовых Советского Союза такая система питания по талонам или она сохранилась со времён Дальстроя только в школах Магадана. В дальнейшем я встретилась с нею ещё лишь раз — несколькими годами позже в столовой подмосковного совхоза мясомолочного направления. Туда меня на месяц сослали дёргать кормовую свёклу из НИИ нефти и газа, где я служила секретарём. В совхозе, как и в Дальстрое, наученные горьким опытом, просто боялись выдавать работникам на руки деньги, чтобы они немедленно не перепились и не парализовали тем самым весь ход уборочных работ.
Учеников в магаданской школе было видимо-невидимо, тысячи полторы, и, соответственно, учителей насчитывалось тоже немало. Некоторых из них мы даже не знали по именам, поскольку они никогда не преподавали в нашем классе, хоть бы и на замену. В подавляющем своём большинстве учителя (в основном, конечно, учительницы) были люди добрые, но попадались среди них и учителя-монстры.
Кроме сексуально озабоченного физрука Аркашки к монстрам я бы смело отнесла и Валентину Ивановну Горленко, которая преподавала у нас русский язык и литературу с четвёртого по шестой класс. Это была видная статная дама, очень следившая за собой и отличавшаяся, как теперь понятно, истерическим темпераментом. Время от времени ей попадала шлея под хвост, и тогда она поднимала весь класс на ноги, а сама принималась размеренно ходить между нами по рядам и орать на нас во всю мощь своих незаурядных лёгких. И так, слушая её непрерывные оглушительные вопли, нам иногда приходилось простоять целый урок, до самого звонка на перемену.
Первая учительница моего брата Кирилла Майя Давыдовна Черемская тоже была из разряда монстров. Она била первоклассников.
— А Майя Давыдовна сегодня так ударила Копытцова, что он вылетел в коридор! — весело рассказывал брат, по малолетству считавший, что это смешная история.
Между прочим, и в московской 56-й школе я видела, как почтенные учительницы первых классов вовсю раздают подзатыльники подопечным малюткам. А мы-то и не знали, как нам повезло, что наша первая учительница Лилия Михайловна никогда не поднимала на нас руку. Думали, так и надо.
Ещё одна монструозная учительница носила у нас с отличницей Моховой кличку Пионерское Поручение, потому что была не наша и мы не знали, как её зовут. Стоило нам попасться ей на глаза, когда мы в своё удовольствие слонялись после уроков по школе, как эта учительница решительно брала нашу парочку на абордаж:
— Так, девочки, вам пионерское поручение. А ну-ка сбегайте в химчистку и получите там мой заказ. Вот квитанция.
И приходилось нам с Моховой вместо весёлого времяпрепровождения в школе тащиться в совершенно не нужную нам химчистку или выполнять ещё какие-то пионерские поручения этой оборотистой гражданки.
|
