Куда хуже, на мой взгляд, дело обстояло с воспитанием в ДЮСШ тех самых «морально-волевых», призванных обеспечить советские спортивные победы в отсутствие всех остальных необходимых для этого условий. Маленьким солдатам государственной спортивной войны со всем остальным миром с самого начала прививали принцип «сделай или умри». Культивировалось презрение к слабым. Тех, кто был не в силах справиться с заданными нагрузками, тренеры в нашем третьем классе, прежде чем отсеять в конце учебного года, называли сачками (от флотско-армейского жаргонного слова «сачковать» — лодырничать, отлынивать от работы), ругали и гнобили. А в классе у моего брата, продержавшегося в ДЮСШ на два года дольше меня, ещё и отправляли плавать по специальной позорной шестой (последней) дорожке.
Само собой разумелось, что спорту следует отдать всю свою энергию и время без остатка. Собственно, при двух тренировках в день плюс школьные занятия, он и так их все забирал. Главной целью в жизни провозглашалось достижение спортивных успехов: сначала звание кандидата в мастера спорта, потом звание мастера, потом мастера международного класса, и тут уже — полное счастье. О том, что бывает дальше с этими редкими счастливцами, никто не упоминал.
Такая массированная психологическая обработка порядком уродовала податливые детские умы и души. Я проплавала всего три года, из них профессионально только год, но до сих пор хорошо помню чувство потерянности и сосущей пустоты, когда меня отсеяли: главная цель в жизни утрачена безвозвратно! А что переживали те, кто отдал профессиональному спорту десять лет, когда их перемалывала и извергала как отработанный материал эта отлаженная машина? А те, кто двадцать?
Этим последним, конечно, приходилось тяжелее всего. В первой трети жизни их спортивная карьера завершалась по естественным, не зависящим от их персональных усилий причинам. Они просто становились старше и уже не могли показывать достаточно хорошие результаты. А кроме спорта, которым занимались с пяти-семи лет, эти наши профессионалы не знали, не умели и не имели ничего, в то время как на Западе их сверстники-профессионалы благодаря своим гонорарам в твёрдой валюте уже были людьми вполне обеспеченными. Некоторым советским профессионалам удавалось позже переквалифицироваться в тренеров и спортивных чиновников, кто-то — борцы, боксёры — подавался в организованную преступность. А многие в итоге тихо спивались.
Между прочим, в бассейне я получила свой первый урок жизни. И преподала его мне в третьем классе та самая Марина Банных. Я была наивная, воспитанная в духе послушания взрослым и уважения к их авторитету и при этом с рубцом на левом лёгком, полученным, видимо, от незамеченной в раннем детстве и перенесённой на ногах пневмонии. Застарелый рубец на лёгком, автоматически исключавший для меня всякий профессиональный спорт, кроме шахмат и шашек, обнаружился гораздо позже, в 1994 году, когда мне по случаю сделали рентгеновские снимки не только в фас, но и в профиль. А тогда про него никто не знал, и я, честно пытавшаяся выполнять на плавательных занятиях все задания тренеров, по мере увеличения нагрузки лишь чувствовала, что в дилемме «сделай или умри» всё больше отдаляюсь от первого варианта и всё стремительнее приближаюсь ко второму.
Марина Банных со своим недетским жизненным опытом была значительно мудрее меня. Умирать ради спортивных рекордов она вовсе не собиралась. Не знаю, были ли у неё какие-то проблемы со здоровьем, но сачковала Марина на наших тренировках, когда уставала, совершенно откровенно. Если тренер давал задание переплыть бассейн четыре раза, она плыла до противоположного бортика один раз, цеплялась за него и так висела, переводя дух, пока остальные пловцы не сгоняют второй и третий раз туда и обратно, а после присоединялась к ним на четвёртом отрезке дистанции и финишировала вместе со всеми. Для меня это было настоящим откровением — если перед тобой поставили решительно невыполнимую задачу, прикинься шлангом и не выполняй её. Здоровье дороже.
Нечто подобное я потом, уже став взрослой, прочла у Варлама Шаламова. В своих «Колымских рассказах» он описывает, как в ГУЛАГе перестал выходить на развод, всеми правдами и неправдами отбояриваясь от работы, когда понял, что повышенная пайка ударника в сочетании с запредельными рабочими нагрузками ведёт к преждевременной смерти от истощения скорее, чем пониженная штрафная пайка отказчика, остающегося днём в бараке. А тогда, в третьем классе, на тренировках постепенно начала цепляться за бортик рядом с Мариной Банных и так кое-как дотянула до конца учебного года, когда меня благополучно отсеяли.
Советская власть с самых первых лет своего воцарения вообще любила ставить своим подданным невыполнимые задачи. Управляла и планировала она традиционно крайне неумело, из-за чего обычными явлениями становились авралы, штурмовщина, пятилетки в три года, героическое затыкание пробоин своими телами и прочие трудовые подвиги. Нормальная работа, которую во всём мире выполняют размеренно, день за днём, без надрыва и спешки, в СССР за труд не считалась. Настоящей была работа без сна и отдыха, на скудном пайке, ночами при свете факелов, по колено в ледяной воде, с риском для жизни и нарушением всех технологических норм и правил производственной безопасности. С такими же мерками подходили и к профессиональному спорту.
И только сейчас, через тридцать лет после кончины Советского Союза, у нас начинают раздаваться отдельные робкие голоса, утверждающие, что вообще-то спорт для человека, а не человек для спорта, что спортивные рекорды не стоят потерянного здоровья и загубленной судьбы и что спортивные победы страны никак не компенсируют её экономических провалов. А система детско-юношеских спортивных школ олимпийского резерва до сих пор жива. Правда, занятия в этих школах теперь, кажется, стали платными, так что свой невод по детские души эти школы уже закидывают не так широко.