Меня привезли в Магадан в феврале 1968 года, в четыре года и восемь месяцев, а моего брата Кирилла осенью того же года, когда ему было год и десять. Места в детском саду в Магадане то время были в дефиците, и их приходилось ожидать. Так что сначала я, а впоследствии и Кирилл поступили на попечение баб Шуры, старушки-пенсионерки и ревностно верующей баптистки.
То есть это тогда она мне казалась старушкой, а теперь по сохранившейся в нашем домашнем архиве фотографии видно, что это была бодрая женщина никак не старше шестидесяти лет. Баб Шура жила в однокомнатной квартире на первом этаже 34-го дома по улице Пролетарской, соседнего с нашим 32-м, и не знала отбоя от клиентов — вместе со мной она присматривала одновременно за шестью детьми мал мала меньше. Подопечных малюток баб Шура любовно называла «говны», умудряясь всех несколько раз в день накормить, переодеть, уложить спать и два раза, утром и вечером, прогулять возле дома. Еду нам она, правда, не готовила, только разогревала принесённое родителями. Сколько баб Шура просила за свои услуги, уже никто не помнит, но котировались они высоко. Во-первых, потому что а) пенсионерку, б) согласную сидеть с детьми и в) непьющую (баптистская вера запрещает пить и курить) в Магадане надо было ещё поискать днём с огнём. А во-вторых, потому что у баб Шуры было золотое качество: испачканные малютками штаны она никогда не возвращала родителям грязными, а только уже застиранными (последнее в полной мере могут оценить исключительно родители, чьи дети выросли до проникновения в Россию импортных одноразовых подгузников-памперсов).
У баб Шуры мне, самой старшей из малюток, было ужасно скучно. Играть с остальными детьми значительно младше меня было совершенно не во что, а в качестве культурной программы баб Шура лишь пела нам длинные баптистские песни духовного содержания. В баб Шуриной квартире я впервые увидела иконы в бумажных цветах, горящую лампадку на цепочках и крашеные пасхальные яйца. В нашей семье все были атеисты, так что божественным я совершенно не прониклась, даже напротив, вела с баб Шурой богословские диспуты, решительно утверждая, что бога нет. Баб Шуру это очень возмущало. Теперь-то понятно, что фанатичная баптистка баб Шура попала в Магадан не по комсомольскому набору. Видимо, либо она сама укрепляла свою веру при Сталине в колымских лагерях, либо кто-то из её близких.
На фото осень или зима 1968 года: я — самая высокая из детей, в белой шубе и шапке, брат Кирилл — крайний из малюток справа, рядом с баб Шурой.

174. Баб Шура и её подопечные возле торца дома № 34. 1969 год. Фото из нашего семейного архива

Ещё нашлась фотография фрагмента здания моего детского сада до перестройки (перестроенный, он был виден на снимках 2013 года).

175. Мой детский сад № 11. Начало 1970-х годов. Фото моё

В детском саду я, воспитанная своей ленинградской бабушкой в строгих правилах приличия, поначалу чувствовала себя как светская дама среди революционных матросов. Другие дети толкались, плевались, дрались и беспрерывно бегали, чего я давно не делала. Давно я и не спала днём, поэтому во время тихого часа тосковала, как та семибатюшная гадюка. Игра в дочки-матери с куклами, чем занимались в детском саду девочки, меня тоже уже не особенно интересовала. К счастью, в каждой детсадовской группе был так называемый книжный уголок — фанерный стенд, на котором стояли разные детские книги: стихи Бориса Заходера, Агнии Барто, Самуила Маршака, сказки разных народов и пр. Если я не занималась с немецким пластмассовым конструктором и не рисовала, то обычно сидела возле этого стенда и читала, благо лет с четырёх — четырёх с половиной умела это делать самостоятельно.
На музыкальных занятиях музруководитель играла на пианино, а мы ритмично двигались по кругу под её игру или хором распевали песни, рекомендованные гороно (городским отделом народного образования):

Ленту Ленин носил
Из простого кумача,
Пламенела она
На груди у Ильича.
Пламенела эта лента
На груди у Ильича.

К Новому году в детском саду подготавливался так называемый утренник — специальное представление для родителей силами воспитанников. Несколько мальчиков из группы назначались зайчиками, а несколько девочек — снежинками. (Превращение в зайчика происходило при помощи длинных ушей из белой материи, закрепляемых на голове, а снежинке полагалась белая плиссированная пачка типа балетной из накрахмаленной марли и бумажная корона, украшенная фольгой.) Они что-то танцевали, а остальные читали «монтаж». «Монтаж» представлял собой комбинацию из подходящих к случаю стихотворений, разбитых на порции по одной-две строчки. Каждому участнику «монтажа» выдавалась бумажка с его текстом, написанным от руки воспитательницей. Этот текст надо было с помощью родителей заучить дома, а затем на репетициях запомнить, после кого и перед кем громко выкрикивать свои стихотворные строчки, чтобы из отдельных кусочков «монтажа» получилось целое.
Самым ужасным в магаданском детском саду был рыбий жир. С помощью него в те годы пытались насытить витаминами A и D наши ослабленные северными условиями детские организмы. На вкус этот рыбий жир был совершенно мерзопакостный (в нынешние более гуманные времена он продаётся в аптеках герметично упакованным в желатиновые капсулы), но увильнуть от приёма его ежедневной порции не представлялось возможным. Воспитательница выстраивала всю детсадовскую группу гуськом друг за другом и поила каждого подходящего по очереди к ней малютку отвратительной маслянистой жидкостью из большой бутыли при помощи одной на всех столовой ложки. Никто даже не догадывался раздать нам по кусочку чёрного хлеба, чтобы потом зажевать эту гадость.
Ещё одним садовским мероприятием, призванным поправить детское здоровье, было кварцевание. Так называлось периодическое облучение наших по-северному незагорелых тел специальными кварцевыми лампами, восполняющими магаданским детям недостаток солнечного света. Для кварцевания каждому ребёнку полагалось раздеться до трусов и нацепить предохраняющие глаза очки-«консервы» на регулируемой тесёмке с тёмно-зелёными стёклами и плотно прилегающими к коже наглазниками — не резиновыми, а ещё кожаными (наверное, эти предохраняющие очки были довольно старинные). Кварцевание проводилось в комнате с задёрнутыми шторами. Кварцевые лампы были закреплены на высокой металлической стойке так, что светили во все стороны, и группа выстраивалась вокруг этой стойки на предусмотренном инструкцией расстоянии. Воспитательницы, тоже в затемнённых очках, засекали положенные минуты этого «искусственного загара» и зорко следили за тем, чтобы очки никто не снимал. Воздух в комнате, где светили кварцевые лампы, приобретал характерный необычный запах озона.

176. Кварцевание. Фото из Интернета

В свой день рождения каждому имениннику принято было приносить в детский сад дорогую магазинную трёхлитровую банку какого-нибудь консервированного сока и пакет конфет. Сок на всю группу после обеда, пока все ещё сидели за столами, разливали воспитательницы, именинник же должен был обойти всех сидевших одногруппников и выдать каждому по конфете.
В детсадовский период во время прогулок мальчики, чьи развлечения привлекали меня значительно больше, чем развлечения девочек, играли в индейцев и бледнолицых (тогда как раз вышли в прокат восточногерманские фильмы «Чингачгук — Большой Змей» 1967 года выпуска, «След Сокола» 1968-го и «Белые волки» 1969-го с Гойко Митичем, и все ими заболели) и в наших и немцев. Бледнолицыми и немцами, конечно, никто быть не хотел.
В прогулочной зоне нашего детского сада среди прочего имелись дощатые домики и корабль с рубкой, в которой был почти настоящий деревянный штурвал. Штурвал можно было крутить туда и сюда, воображая себя вахтенным матросом, ведущим судно по волнам. Мы с моей подругой Аней Морозовой довольно долго, даже когда обе уже учились в младших классах школы, захаживали на территорию детского сада по вечерам, когда часы его работы закончились, чтобы поиграть в этом классном корабле и домиках.