Вспомнила ещё один манящий предмет, но этот был уже в рабочем кабинете отца — коробка с цветными карандашами. Но не отечественная на шесть цветов, как в детском саду, а импортная, сразу цветов на тридцать, если не больше. В том числе таких экзотических, как белый и серый. Столько цветных карандашей нужно было для рисования геологических карт, где на каждую породу полагался свой цвет. Этими карандашами мне разрешали порисовать, чтобы я никому не мешала.
Сама я на работе у родителей ничем не успела отличиться, поскольку поселилась в Магадане уже в сознательном возрасте, почти пятилетней. А вот мой брат Кирилл в один из дней, когда гостил у матери на работе года в свои два-три, смог. К ним в кабинет по какому-то делу зашёл начальник, тот самый Гельман, который когда-то приехал в Магадан в поисках своего отца, и маленький Кирилл первым делом спросил у него: «Как тебя зовут?» (Он тогда всех называл на «ты».) Начальник замялся, потому что, с одной стороны, ему было неловко перед подчинёнными, а с другой — он понимал, что ответить малолетнему ребёнку «Михаил Львович» тоже как-то не того.
— Ну… дядя Миша, — в конце концов неуверенно произнёс он.
И тогда любознательный Кирилл ко всеобщему немому восторгу громко сказал начальнику, рано облысевшему и очень комплексовавшему по этому поводу:
— Дядя Миша, это тебя парикмахер так постриг, да?..
Следующая история — про Ирину Львовну. Ту, чьи фотографии памятника Козину. Сама она из Питера, но до сих пор работает в Магадане, хотя уже и давняя пенсионерка. Однажды в Магадане она пришла к нам в гости и привела с собой ещё одну свою подругу, помоложе. То есть все они тогда были не старые, лет тридцати пяти — тридцати семи, но эта подруга была ещё моложе. Мать, Ирина Львовна и эта девушка сели на кухне и принялись пить чай и беседовать о своём, о девичьем. Через некоторое время я прислушиваюсь к их плавно текущему разговору. Молодая подруга Ирины Львовны говорит:
— …И вот я выстрелила, и он ушёл в кусты. И так мне не хочется идти в эти кусты! Но я же понимаю, что надо…
А мать и Ирина Львовна с полным пониманием её слушают и соглашаются вполне обыденно, без особых эмоций — конечно, приходится идти добивать, никуда не денешься. Ничего себе беседа трёх интеллигентных дам за чаем.
Речь у них, понятное дело, шла о медведях. Молодой подруге Ирины Львовны надо было идти в эти кусты, чтобы проверить, ранила она того медведя или не попала. Раненого медведя непременно необходимо добить, иначе он может поправиться и начнёт после этого уже целенаправленно нападать на всех людей подряд, потому что медведи злопамятные. Если же он просто убежал, испугавшись выстрела, то и бог с ним. Между тем как в кустах его не видно, и если он там залёг, то вполне может подпустить тебя поближе и наброситься.
Тут самое время сказать, что всем геологам в Магадане и области для защиты от зверей во время полевых работ полагалось оружие — винтовки и пистолеты. Мать свой наган брала в спецчасти, только когда ехала в поле. А отцовский карабин — конечно, не заряженный — стоял у нас дома к кладовке (в планировку нашей двухкомнатной хрущёвки входила кладовка размером примерно два на три метра со входом из большой проходной комнаты. В Москве остряки звали такую комнатой для тёщи). Трогать его было запрещено, но я, естественно, потихоньку с ним играла, пока родителей не было дома. Что однажды вскрылось, когда я случайно вытащила из этого карабина затвор и не смогла вставить его обратно, поскольку ход у него оказался для моих детских рук слишком тугой. Ругали.
Наган отец тоже держал дома, без патронов. Но с ним под отцовским присмотром можно было играть на законных основаниях.