Вообще, лыжи в Магадане были самым распространённым видом семейного досуга, так что детей на них ставили рано, меня — лет в шесть. Если вовсе не в пять. Как только я смогла дотянуться рукой до верха лыж самого маленького размера, которые были в продаже. Такой был принцип подбора лыж по длине: вытягиваешь руку вверх и до верха каких лыж достаёшь, те твои. Я на своих первых лыжах даже ещё каталась в валенках, для них были специальные детские крепления на широких чёрных резинках, потому что такие маленькие детские лыжные ботинки не выпускались.
А про магаданских заключённых — сколько их было в Магадане и в области, — мне рассказывал приятель моей матери Михаил Львович Гельман, как и мать, геолог и москвич. Он приплыл в магаданскую бухту Нагаева на пароходе «Феликс Дзержинский» в сентябре 1953 года, когда сразу после окончания Московского геологоразведочного института попросил распределения на Колыму в надежде как-нибудь найти там своего осуждённого по политической статье отца. Отцу Гельмана дали «десять лет без права переписки». Эта формулировка на самом деле означала расстрел, но тогда этого никто не знал, и семья надеялась, что он где-то есть, отбывает свои десять лет, только неизвестно где и как.
На двух верхних палубах парохода ехали вольнонаёмные, а его огромные трюмы были забиты заключёнными. По прибытии в порт заключённых вывели на берег первыми. И только потом, когда вольных граждан повезли в город на открытых грузовиках, Гельман увидел, сколько зэков приплыло вместе с ним. Грузовик ехал и ехал вдоль их колонны, растянувшейся по дороге на многие сотни метров, и все зэки в этой бесконечной колонне были совершенно неотличимы друг от друга.
И Гельман понял, что отца ему здесь не найти.